Мера практического выполнения заповедей

Нам дана [возможность] исполнять 613 заповедей действием. Даже без [особого] намерения (кавана): если человек лишь имеет в виду, что совершает сейчас одну из заповедей, заповеданных нам Творцом, этого достаточно для исполнения заповеди. И не нужно думать ни о каком [высоком] намерении — в простоте он уже выполнил свой долг.

Но, разумеется, каждую заповедь необходимо выполнять в соответствии с ее условиями. Например, человек исполняет заповедь о цицит, как написано: «…и пусть делают себе цицит на краях одежд своих…» (Бемидбар 15:38). Однако здесь есть разные требования: из какого материала сделан талит, каковы его длина и ширина и тому подобное. И в самих цицит тоже есть различия: из какого материала они изготовлены — из шерсти, льна или других материалов, а также сколько нитей в цицит, какова их длина и тому подобное.

И все эти условия заповеди о цицит, конечно же, нужно соблюдать. Иначе считается, что действие заповеди не полно, а это изъян на уровне действия. Кроме того, в совершении заповедей принято особое усердие в их украшении (хидур), как сказали мудрецы (ХАЗАЛЬ) о стихе: «Это Б-г мой, и я прославлю Его…» (Шмот 15:2). Точно так же есть множество строгостей и деталей, требующих тщательности.

И это относится ко всем действиям заповедей: как к заповедям Торы, так и к постановлениям мудрецов, а также к заповедям, которые соблюдают в силу обычая, как сказали мудрецы: «Обычай Исраэля — это Тора» (Менахот 20б, в Тосафот со слов «Нифсаль»), и «Обычай отцов наших — это Тора».

Что касается меры строгости — насколько тщательно нам следует соблюдать мельчайшие детали заповедей, — то примером того, какими должны быть эти строгости, служит заповедь не есть хамец в Песах. И это дано именно в Песах, так как хамец символизирует дурное побуждение (йецер а-ра). По этой причине у нас существует множество устрожений и строгих правил. Это дано нам в пример того, как нужно остерегаться, чтобы мы, упаси Б-г, не совершили настоящего греха. Поэтому нам и даны строгие правила: чтобы удалить нас от самого прегрешения и помочь исполнить саму заповедь.

Однако Бааль Шем Тов сказал: «Не умножай чрезмерных строгостей». То есть человек не должен отдавать всем своим чувством всё время мелочам и строгостям. Разумеется, насколько возможно, нужно соблюдать заповеди во всех их подробностях и деталях, но без чрезмерности. И возможно, именно поэтому мы не во всех заповедях соблюдаем такие устрожения и строгости, как в Песах: ведь наши душевные силы нужны также и для намерения в действиях, иначе у нас не останется времени на намерение.

То есть мы должны думать и о намерении, как сказано: «Я создал дурное побуждение — и создал Тору как приправу к нему» (Кидушин 30б). Если так, то нам необходимо уделять время и усилия также намерению. А именно — смотреть, насколько дурное побуждение исправляется Торой и заповедями. Это значит, что человек должен оценивать свое желание, называемое «желанием получать»: прошел ли он уже путь отдаления от эгоистического желания получать и насколько вошел в служение ради отдачи. То есть ему нужно всякий раз проверять себя, чтобы совершенно ясно знать меру ненависти, которую он приобрел к своему кли получения, и меру своего стремления к келим отдачи.

Поэтому, когда человек занят какой бы то ни было заповедью, прежде всего ему следует знать, что он выполняет ее в абсолютной простоте: сейчас он не думает ни о чем постороннем, кроме самой заповеди, которой занят, то есть знает, что исполняет заповедь Творца. И верить, что Творец через Моше-рабейну, мир ему, повелел нам соблюдать Свои заповеди. И исполняя то, что Он дал нам в 613 заповедях, а также в постановлениях мудрецов и в соблюдении обычаев Исраэля (ведь и это — Тора), — во всем, что человек делает, всё должно быть с намерением доставить радость Творцу. И человеку дана великая милость с Небес — возможность говорить с Творцом. Поэтому, произнося благословение — будь то благословение на наслаждение (биркат а-неэнин) или благословение на исполнение заповеди (биркат а-мицвот), — он должен осознавать и хоть немного подумать о том, Кому возносит благословение и Кого благодарит.

Человек должен представить себе: если бы ему позволили войти к самому уважаемому человеку в городе, к которому пускают далеко не каждого, — какое чувство охватило бы его, когда он входит к нему и беседует с ним! Или если бы ему разрешили войти к первому человеку в государстве — какую радость он ощутил бы! Точно так же, если он представит себе, что ему выпала возможность войти и поговорить с самым важным человеком в мире, беседующим лишь с избранными, — какое чувство радости, какой душевный подъем он испытал бы от того, что ему оказали столь высокое уважение, тогда как у других людей нет такой возможности! И мы видим в нашем материальном мире, что это дает человеку глубокое удовлетворение и радость в жизни.

И в связи с этим возникает вопрос: почему мы не можем провести такой расчет и представить себе ту важность, которую человек ощущает, когда в материальном мире ему оказывают почет и позволяют поговорить со столь важной персоной? В духовном же, когда мы обращаемся к Творцу, у нас нет такого чувства, чтобы мы ощущали, с Кем говорим. А ведь мы могли бы сказать себе: «Посмотрите, сколько людей в мире не удостоились говорить с Мелехом мира! Нам же Творец, благословен Он, дал мысль и желание прийти к Нему и говорить с Ним. Человек ведь обязан верить сказанному мудрецами: „Если бы Творец не помогал [человеку], тот не смог бы устоять перед ним [дурным побуждением]“ (Кидушин 30б). Значит, Творец сейчас обратился к нам, оказав эту помощь. Почему же тогда мы не испытываем трепета перед Творцом, и сердце наше не ликует от радости?»

Однако человек, когда он произносит слова Торы, молится Творцу или совершает благословение, должен мысленно представлять, что говорит с уважаемым лицом и с Мелехом мира. И дай Б-г, чтобы это помогло ему! То есть даже после всех мысленных представлений это всё еще несравнимо с тем, когда он говорит в материальном мире с каким-то уважаемым человеком: какое чувство он получает тогда — ведь он ощущает эту важность безо всяких усилий! В духовном же всё иначе: ему приходится прикладывать усилия и прибегать ко всевозможным мысленным образам, чтобы хотя бы немного ощутить величие того, что он говорит с Творцом.

Но дело [обстоит] очень просто. В материальном человек видит, как общество почитает того [знатного человека]. Поэтому той важностью, которой наделяет его общество, проникается и отдельный человек; и он берет на себя труд прислуживать ему в силу уважения к этому человеку, перенятого от общества.

Что же касается Творца, человек не может воочию увидеть подлинную меру того, насколько люди почитают Творца. Здесь всё строится лишь на вере. А там, где человеку приходится верить, сразу же начинается ступень труда: тогда в этом деле зарождаются сомнения, и человеку приходится решать — да или нет.

И поэтому в духовном предстоит большая работа: человеку нужно возвеличивать Творца и ради этого отказываться от многих вещей, доставляющих телу удовольствие. При этом он испытывает боль — отказываясь от своих наслаждений. И всё это лишь для того, чтобы снискать благоволение в глазах Творца, чтобы Творец дал ему возможность приблизиться к Нему и говорить с Ним, и дал ощутить, с Кем он говорит. То есть чтобы Творец раскрылся ему и не пребывал в столь глубоком скрытии.

Если бы человек мог перенять осознание величия Творца от остальных людей, как это принято в материальном, то у него не было бы никакой работы. Однако в святости есть особое состояние, называемое «Шхина в изгнании» (Шхинта бе-галута) или «Шхина во прахе» (Шхинта бе-афра). Всё это указывает нам на приниженность, что прямо противоположно величию.

И поэтому нам неоткуда перенять ощущение важности [духовного] от общества. Ведь в обществе мы видим, что нет явного признания ценности и величия духовного, благодаря которому человек мог бы обрести опору и поддержку, чтобы опереться на воспринятую важность и найти в себе силы отказаться от жизни этого мира, называемой «материальной жизнью», ради того чтобы взять на себя служение Творцу ради отдачи, а не ради собственной выгоды.

И это потому, что он не видит у других, чтобы они ценили духовное настолько, чтобы ради этого стоило отказаться от себялюбия. Ведь когда человек начинает смотреть на массу изучающих Тору и соблюдающих заповеди, он не замечает у них такой меры важности, которая побуждала бы их трудиться ради отдачи. И само собой понятно, почему он не перенимает важность духовного так, как перенимает от общества важность в материальном. Ведь в материальном он видит общество, которое почитает кого-то — и не важно, кого именно или что именно они почитают, — и он подпадает под их влияние.

В духовном же он не видит никого, даже отдельных людей, кто по-настоящему ценил бы духовное. Что же он может сделать в таком случае, чтобы обрести осознание важности, ради которого стоило бы работать ради отдачи?

Отсюда следует, что человеку предстоит большая работа: стараться делать всё от него зависящее, чтобы обрести хоть немного ощущения важности. Чтобы он понял, какая это великая милость — удостоиться служить Творцу и исполнять Его заповеди в предельной простоте, то есть без каких-либо высоких намерений, но так, чтобы человек просто получал радость и жизненные силы от того, что исполняет заповеданное нам Творцом.

То есть пусть думает, что исполняет сейчас волю Мелеха, и Мелех радуется тому, что он исполняет Его волю. И человек должен верить выше знания, что мысли и желания, которые у него есть, — побудившие его к практическому совершению заповедей, — посланы ему Творцом. И что это пришло к нему со стороны пробуждения свыше (итъарута де-леэла): Сам Творец сейчас призывает его: «Приди ко Мне, Я хочу поручить тебе служение в Моем чертоге». И когда человек делает такой расчет, сердце его непременно откликается трепетом, наполняется радостью, и он ощущает душевный подъем.

Получается, что не важно, какое именно действие совершает человек: всё одинаково ценно, как сказано: «Будь одинаково внимателен как к легкой заповеди, так и к строгой, ведь ты не знаешь награды за заповеди» (Авот 2:1). Можно сказать: тому, кто исполняет заповедь Творца, какая разница, какую именно заповедь он выполняет? Ведь вся его мысль лишь о том, чтобы доставить радость Творцу.

Поэтому человек может извлечь огромную радость из малого действия, так как главное зависит не от величины заповеди, а от величия и важности Заповедавшего эти заповеди, — то есть от того, насколько человек ценит Мелеха.

И когда человек производит душевный расчет, он видит, что неизбежно должен наполнять желание, чтобы получить удовлетворение. Однако один трудится, чтобы наполнить собственное желание — то, чего требует его сердце, и это называется свойством вожделения (таава). Другой стремится исполнить желание окружающих — то, чего они требуют от него: например, одеваться и жить в такой квартире, как требуют они, и тому подобное; это относится к категории почета (кавод). И есть исполнение воли Творца — того, чего требует Творец, а именно выполнение Торы и заповедей.

Но человек может спросить себя: «Если служение Творцу действительно столь важно для меня, что я чувствую такое величие, то почему сразу же после всех этих расчетов я всё забываю, погружаюсь в материальный мир, отрываюсь от всего святого и тут же принимаюсь исполнять желания других людей, а не Творца, — хотя только что говорил, что воля Творца несравнимо важнее, то есть важнее, чем наполнение собственного желания?»

«Ведь когда я забочусь о наполнении собственного желания, это подпадает под категорию вожделения. А когда стараюсь исполнить желание других, это относится к категории почета. И то и другое я стремлюсь наполнить ради себялюбия. Когда же я хочу исполнить волю Мелеха, это состояние чрезвычайно высоко, поскольку я выхожу тогда из себялюбия, называемого уровнем „животного“, и вхожу в категорию „человека“ (адам), как сказали мудрецы: „Вы называетесь человеком, а народы мира не называются человеком“ (Йевамот 61а)».

Итак, стоит человеку выйти из состояния Торы и молитвы, — а ведь он говорил, что даже малое дело, которым он занят в святости, бесконечно дорого ему, до такой степени, что он пребывает в великой радости от того, что удостоился войти во владения святости; и кто же тот глупец, который захочет выйти из состояния душевного удовлетворения и духовного подъема, ощущая себя счастливейшим человеком в мире благодаря великой милости выйти из своего животного состояния, в котором пребывал всё время!

И вдруг его призывают прийти к Мелеху и говорить с Ним! Тогда он оглядывается на себя: как всё это время он был погружен в вожделения этого мира, подобно всем животным. А теперь он видит, что стал мужем среди мужей (гевар бе-гуврин). И он с резким осуждением смотрит на свое окружение: в какой же предельной низости они находятся! До такой степени, что ему тяжело стоять рядом с ними и разговаривать с ними: ведь ему трудно снизойти до беседы с людьми, лишенными духа святости и погруженными в себялюбие, так что он с трудом переносит их.

И после всего этого, спустя некоторое время — а может быть, даже мгновение спустя, после всей критики в адрес своего окружения, — он забывает обо всей своей духовности, в которой пребывал, и погружается в материальный мир со всеми его животными страстями. При этом он даже не помнит момента ухода — той секунды, когда вышел из духовного состояния и перешел в материальное состояние, в котором находится сейчас.

И тогда возникает вопрос: когда он находился в духовном состоянии и радовался ему, было ли это ложью или всего лишь сном? Или же наоборот: прежнее состояние и было его истинным состоянием, а то, что он чувствует сейчас, будучи погружен в животные вожделения, — это сон?

Однако истина заключается в том, что человек должен верить: когда Творец приоткрывается ему хотя бы немного, человек начинает чувствовать величие Мелеха и тем самым влечется к Нему и отменяется перед Ним, как свеча перед факелом. И если он продолжает дорожить призывом, услышанным с Небес, то в той мере, в какой он способен ценить его, в нем возрастает и стремление к духовному. И он начинает чувствовать, как вышел из материального мира и вошел в мир, исполненный одного лишь блага.

Если же человек забывает ценить этот зов — то, что был призван к Мелеху говорить с Ним, — и начинает упиваться наслаждением, принимая его внутрь своего кли получения, и не заботится о том, чтобы возносить хвалу и благодарность за то, что Творец приблизил его к Себе, благословен Он, то его тотчас изгоняют вон из чертога Мелеха.

И это происходит настолько стремительно, что он даже не успевает заметить, как его выбросили. Лишь спустя какое-то время он приходит в сознание и видит, что изгнан. В самый же момент изгнания из чертога Мелеха он словно теряет сознание, и потому не в силах ощутить мгновение, когда его выбросили.

Ведь известно, что и в материальном мире, если человек падает с верхнего этажа на землю и его спрашивают: «Как ты упал?», он отвечает, что ничего не помнит: только теперь он видит, что лежит в больнице, а самого падения не помнит вовсе. Кто поднял его с земли, кто привез в больницу — всё это стерлось из памяти.

Точно так же и в духовном: когда человека изгоняют из чертога Мелеха, он не помнит, кто его выбросил, — то есть что послужило причиной его падения из состояния полного совершенства, когда он был переполнен радостью от своего положения. И он не помнит момента своего падения с высокой ступени на землю, чтобы иметь возможность сказать: «До сих пор всё было в порядке, и лишь в это мгновение я упал». Самого мгновения своего падения он вспомнить не способен. И лишь спустя время он открывает глаза и начинает видеть, что находится теперь в материальном мире.

И это пробуждение — возвращение к нему сознания, когда он видит, что находится теперь вне чертога, — может наступить через несколько часов или даже через несколько дней, когда он вдруг замечает, что погружен в страсти этого мира, а ведь когда-то пребывал в состоянии подъема.

Вернемся к тому, с чего мы начали: к величию практического совершения заповедей, слов Торы и молитвы в предельной простоте, безо всяких [сложных] намерений, а просто ради изучения Торы. И это потому, что вся Тора — это Имена Творца, благословен Он, понимает ли человек связь того, что учит, — то есть изучаемого предмета — с человеком [или нет].

То есть пусть человек не говорит: «Чему это может нас научить?». Ведь каждое слово, которое он изучает, — это великое благо для его души. И хотя он не понимает этого, ему следует полагаться на веру в мудрецов, наставивших нас именно так.

То же касается и молитвы: пусть человек знает и верит, что каждое слово установлено нашими учителями именно таким образом, и всё это было сказано по внушению святого духа. Поэтому необходимо ценить каждое слово. Человек должен сознавать, какая ему выпала милость: Творец вложил в него мысль и желание исполнять Его заповеди. И за это нужно благодарить Творца, как сказано выше: верить, что он занимается духовным, тогда как у других людей нет такой привилегии, — ведь Творец избрал его, доверив служение, чтобы он служил Ему.

В этом человеку следует отдавать себе душевный отчет: как Мелех призывает его и дает ему хоть крупицу понимания — по меньшей мере соблюдать Его заповеди, дабы у человека была хоть какая-то связь с Творцом. И пусть он мысленно представляет величие Мелеха, насколько способен, и извлекает из этого радость и душевный подъем. И это — истинный путь.

То есть мы должны верить в величие Творца, даже если тело еще не восхищено в той мере, как если бы человек прислуживал мелеху из плоти и крови, как сказано выше. Ведь там большинство почитает мелеха, и человек подпадает под влияние большинства. В духовном же человек не может видеть, как большинство почитает Творца и насколько стоит отмениться перед Ним, — это скрыто от нас. Мы лишь должны верить, что это так. И это называется «правой линией» (кав ямин) — то есть служением без всяких [сложных] намерений: даже если человек постигает самую малость, это должно быть для него столь же ценным, как совершение великого служения.

И это подобно сказанному мудрецами (Авот, глава 2, мишна 1): «Будь столь же внимателен к легкой заповеди, как и к строгой, ведь ты не знаешь награды за заповеди». Смысл в том, что нам не важно, какое именно служение мы несем Мелеху и каким именно служением доставляем Ему радость. Главное, чтобы у нас была одна мысль: доставить тем самым радость Творцу.

Если так, то какая разница, престижная это работа или неприметная? Ведь я не свожу счетов с самим собой. Напротив, это может быть не столь почетный труд, за который мало кто берется охотно, и именно поэтому человек стремится выполнить его: ведь он нужнее, чем почетное дело, на которое и так много желающих.

Однако возникает вопрос: почему человек не может сразу, в самом начале действия, почувствовать свет, светящий в Торе и заповедях? Почему он должен лишь верить, что там сокрыт свет (ор а-гануз), не имея возможности его увидеть? Ведь наверняка было бы лучше, если бы величие Торы и заповедей было открыто всем, — тогда каждый мог бы исполнять их!

И почему над Торой и заповедями возникло такое сокрытие и скрытность, что каждому человеку приходится трудиться, прилагать усилия и совершать всевозможные действия, чтобы он был в силах сказать, что весь материальный мир не стоит Торы и заповедей? Как сказали мудрецы (Авот, глава 4, мишна 22): «Прекраснее один час в раскаянии (тшуве) и добрых делах в этом мире, чем вся жизнь грядущего мира; и прекраснее один час отрады в грядущем мире, чем вся жизнь этого мира».

Однако это сокрытие дано нам ради того, чтобы у человека было место для работы по свободному выбору — то есть возможность трудиться в Торе и заповедях во имя Небес, а именно ради отдачи. Иначе, если бы сокрытый свет Торы и заповедей был раскрыт, человек работал бы только из себялюбия. И тогда у него не было бы никакой возможности проверить себя — ради отдачи его намерение или ради собственной выгоды.

Когда же нам дано исполнять Тору и заповеди во время сокрытия, человек может соблюдать их в абсолютной простоте и сказать себе: «Если мое намерение — ради отдачи, то какая мне разница, какой вкус я ощущаю?». Поэтому, если человек хочет чего-то удостоиться, ему следует взять на себя соблюдение Торы и заповедей в предельной простоте, как сказано выше.